13:27 

Версии и видения

Трудности при восприятии этой книги начинаются уже с заглавия: слово «версии» прочитывается легко, а вот на слове «видения» читатель спотыкается. Как правильно поставить ударение? Лично я сперва читала как «видения» — благо, этих самых видений в тексте достаточно: тут вам и галлюцинации рассказчицы, которая «на себе проверяет качество некоторых наших прелестных лекарств», как «веселые картинки», которые видит она в зеркале, как кошмары ее пациентов, по которым она бесстрашно бродит... И только продравшись сквозь все эти кошмары, картинки, галлюцинации, я нашла другое прочтение для заглавия — видения, различные видения ситуации, разные точки зрения на одно и то же...



Можно сказать, что эта книга — своеобразный «сад расходящихся тропок». Повествование построено таким образом, что читателю приходится постоянно менять точку зрения: едва ли не каждая новая страница дает новую интерпретацию событий. В одной только первой главе я насчитала за время чтения по крайней мере три таких «поворотных момента».

***
Вначале перед нами предстает психиатрическая больница, ее быт, разнообразные населяющие ее персонажи: медсестра Лёра, санитарка Алевтина Анатольевна, главврач Георгий Владимирович, безымянные, но от этого не менее колоритные «придурки» — пациенты-шизофреники — наконец, сама рассказчица — молодой врач-психиатр по имени Александра Андреевна. Натурализм, местами переходящий в чернуху, и ирония, местами переходящая стёб — вот основные черты этих картин.

Самое вечное, самое верное, самое правильное время — ночь. Создатель, произносящий ежедневно «да будет свет», потом — «да будут процедуры», «да будет обед», «да будет групповая терапия» и все такое — тот тоже по-своему прав, да только правота его временная, преходящая, и после нее всегда приходит то, что было перед ней — самое правильное, верное, вечное. <...> Днем я утешаю страждущих, назидаю заблудших и тоннами извожу бумагу — рассказывает Александра Андреевна, и сквозь эти слова, как мне кажется, проступает усмешка.

Затем, однако, оно становится неожиданно серьезным:

В конце концов Создатель произносит «да будет отбой», и после снадобья приходит тяжелый мутный сон, похожий на обморок. <...> Потом загораются синеватые тусклые лампы, и Алевтина Анатольевна укладывается посреди зала на вечной своей раскладушке — и тогда я, наконец, перестаю казаться и начинаю быть.

Эпизод ночного дежурства заставляет воспринять психбольницу иначе — как символ, развернутую метафору. «С приходом темноты» мистический подтекст приобретают даже конкретные бытовые детали вроде надписи над дверью:
Здесь, внизу — площадка, на площадке — дверь пожарного выхода, а над дверью — лампа. На плафоне красной краской — «выхода нет». Вначале я ее ненавидела. <...> И лишь тогда я поняла, что выхода действительно нет. Теперь я знаю, что смерти нет, и потому все, что в минуту отчаяния кажется выходом — нож, яд, веревка — увы! — всего лишь вход...

Так в повествование вплетается ключевой, на мой взгляд, мотив — мотив самоубийства. Как читатель я жду здесь развития этой темы — философского или лирического. Повествование, однако, снова «разворачивается вокруг свое оси» и открывает следующий, фантастический план: героиня выходит в эту «безнадежно закрытую» дверь и попадает — под готические своды собора!

Мое любопытство следует за ней — и снова оказывается в пустоте, потому что на этом текст обрывается, а новая глава возвращает читателя к «дневному», будничному — реалистическому образу психбольницы.

***
По этим принципам и в этих декорациях параллельно разворачиваются две почти детективные истории о пациентах Александры Андреевны. Одна из них — судьба девушки по имени Ольга, попавшей в больницу после изнасилования. Вторая — historia morbi «патологически нормального» Андрея, которого так замучили страшные сны, что он едва не покончил с собой.

«Почти детективными» я называю эти истории из-за особенностей их построения: вместо полной картины событий предлагаются лишь версии, которые по ходу чтения приходится прояснять и уточнять: своими соображениями делится с рассказчицей другой врач — тот самый Георгий Владимирович — а Александра Андреевна, в свою очередь, опровергает их. Осторожно она «проникает в души своих подопечных», изучает их, тщательно выстраивает свои собственные версии событий и в итоге обнаруживает, что каждый из «благополучных», попадающих к ней — тот самый тихий омут, в котором, по пословице, водятся черти.

«Следствие по делу» Ольги в этом смысле особенно любопытно. Ольга замыкается в себе, наотрез отказывается с кем-либо разговаривать, и потому — внезапно-фантастический ход внутри почти реалистического рассказа — Александра Андреевна проникает в её сон. Большая часть общения между врачом и пациентом проходит именно там.

Сновидение как бесконечное пространстве символов и метафор по-своему рассказывает историю Ольги, но сама героиня всё время уклоняется от прямых ответов. Причина её сумасшествия открывается и врачам, и читателям совершенно случайно — на какой-то момент потеряв контроль над сном («тогда, выходя из окна, я крепко держала Ольгу за руку, но тут совершенно неожиданно вошла в медленную фазу и, разумеется, потеряла»), Александра Андреевна обнаруживает что снится Ольге «не собой, а кем-то иным, кем-то давно знакомым и <...> страстно, мучительно любимым»:

Почему-то мне захотелось тогда сыграть эту роль до конца — я снова обняла Ольгу, крепко прижала к себе, чувствуя, как она дрожит, и всем телом впитывая эту дрожь. Ольга с готовность отозвалась — поддалась, прильнула — дрожащие пальцы запутались в моих волосах, прерывистое дыхание — и впилась в губы горячим тревожным поцелуем...

Так Александре Андреевне открывается истинная причина душевной болезни, убивающей Ольгу — любовь, бессмертная, но обреченная с самого начала, чистая, но порочная — любовь к девушке.

***
«Истории болезни» зеркалят друг друга. Прежде всего, сами герои отчасти противопоставлены друг другу: упорство Андрея — слабости Ольги, Ольгина безмерная чуткость — обывательской ограниченности Андрея и так далее. В разных направлениях развиваются и сюжетные линии: если Андрей движется к избавлению, к выздоровлению, то Ольга, напротив, все глубже погружается в отчаяние. Казалось бы, тут можно и закончить повесть: первому герою подарить хэппи-энд, второму — трагический финал... но не тут-то было! В какой-то момент повествование снова «разворачивается на 180 градусов».

Сначала «обретает плоть» девушка, в которую влюблена Ольга; сцена, где описан её визит в больницу — одна из самых неоднозначных, но трагической или даже пессимистичной назвать её нельзя. Да, прежняя «девочка в фенечках» оказывается женой и матерью, да Ольге приходится «оставить последние притязания на место в её жизни» — но как ни парадоксально, именно в этот момент героиня «изобретает себе новый смысл жизни».

А вскоре после «разворачивается на 180 градусов» и линия Андрея — вскоре после этого Андрей, уже избавившийся от кошмаров и выписанный, возвращается в больницу и разыскивает там Александру Андреевну — и признается ей в любви — и оказывается отвергнутым:

— ...Опять кошмары?
— Нет. Все нормально. Просто, — протянул мне розу, произнес, словно извиняясь, — Я люблю тебя.
<...>
Да, это было именно то, от чего предостерегал меня Георгий Владимирович: «Саша, доверительные отношения — это хорошо, я понимаю... но надо же все-таки держать дистанцию, Саша: они ведь начинают от вас зависеть»... Не может быть любовной связи между убийцей и жертвой, потому что между ними другая есть связь — больше, крепче, страшнее — это все знают. Но и между тем, кто умирал и тем, кто спас от смерти — между ними та же связь — знает ли кто об этом? И как порвать ее — знает ли кто?
<...>
— Выходи за меня замуж, — вслед, как показалось тогда — испуганно...
— Андрей, ну что ты такое... — хотела сказать «городишь», но почему-то проглотила это слово, — Какая я тебе... я старая, я старше тебя...
— На два года.
— На целую жизнь, Андрей...


Эта сцена открывает перед нами третью историю — судьбу самой Александры Андреевны.

***
Уже в самом начале повести ясно, что рассказчица обладает сверхчеловеческой проницательностью: она безошибочно определяет ложь, по незаметным деталям «считывает» эмоциональное состояние другого человека, даже может прослеживать ход чужих мыслей. В то же время, совершенно непонятно, что это — колдовство, наука, жизненный опыт? Гадать читатель будет примерно две трети книги: только ближе к финалу мы узнаём, во-первых, чего стоят эти способности (Александра предчувствует смерть матери, временами видит в зеркале не свой физический облик, а «сухую, седую» — кого-то вроде ведьмы — и тому подобные радости), а во-вторых и в главных — о том, как героиня их приобрела.

После сцены с неудачным сватовством следует длинное рефлексивное рассуждение — почти скучное; здесь я бы и бросила читать, посчитав, что история себя исчерпала, однако...

...Когда ты умер, — вдруг обращается к кому-то рассказчица... И снова «поворачивает» повествование — рассказывает о том, как во время работы в техподдержке вдруг обнаружила в себе некую почти экстрасенсорную чувствительность — обнаружила, что «отражает всех, каждого, кто звонит».

Далее следует довольно большой автобиографический флэшбэк. Подробно описано «ученичество» Александры Андреевны, во время которого она от «офигевания» переходит к осознанному использованию своих способностей, а из сотрудницы call-центра превращается сначала в студентку-медика, а потом и в профессионального психиатра (со знанием дела описана техника осознанных сновидений, теория психоэлевации, учение об архетипах — в общем, девочки эзотерики, книга для вас :).

История духовного становления личности (техподдержка, университет), поданная в мистическом ключе, перемежается страницами, полными чернейшего юмора, на которых этот «духовный поиск» предстает как отчаянное метание из стороны в сторону (имею в виду эпизоды в морге, главным образом историю про морфий, а также похороны кота). Ближе к концу главы Александра Андреевна словно бы торжествует — празднует свою победу над жизненными трудностями, однако самый тон повествования, напротив, становится отчаянно-циничным. «Самым тёмным местом» я бы назвала рассуждение о самоубийстве:

Стоя тогда у окна, я все теребила: в руках — скальпель и в голове — идею смерти, вернее же — мысль о смерти от собственных рук. Я все думала о том, отчего же я сама до сих пор не сделала того, что сделала Ольга...
Только ли это генетически унаследованное правило — «остерегайтесь боли» (да-да, а также вытирайте ноги при входе и мойте руки перед едой) — только ли инстинкт самосохранения останавливает меня? Вернее же — разве инстинкт способен остановить здесь меня — меня, вооруженную медицинской премудростью, которую человечество для того и придумало, чтобы смягчать боль и усыплять инстинкты? Я старалась быть до конца честной, не льстить себе, но даже и без лести понимала, что — нет...


Это рассуждение занимает в книге не больше страницы, однако на таком ограниченном пространстве рассказчица успевает отречься от всех, от абсолютно всех своих «завоеваний» и придти к выводу, что её совершенно ничего не удерживает в жизни...

Пожалуй, это самый мощный поворот в тексте «Версия и видений»: к концу главы читатель обнаруживает, что сама рассказчица — сумасшедшая, сама пациент психбольницы. И снова угол зрения меняется: то, что доселе воспринималось как объективная реальность — рассказ об учебе в медицинском институте, о работе в приемном покое, о стремительно сделанной карьере — внезапно оказывается бредом.

***
Стоит заметить, что повесть вписана в очень плотный интертекст. Любитель покопаться обнаружит в «Версиях» полный джентльменский набор интеллектуальных влияний — от Камю до Павича, от Фромма до Бодрийяра (притом я почти уверена, что люди с разной культурной подготовкой будут выделять в тексте совершенно разные, порой противоречащие друг другу идеи). Вылавливать уши различных философов и социологов, торчащие из этой истории — занятие довольно увлекательное.

Здесь, однако, я не буду этим заниматься. Во-первых, рассмотреть рамках одной статьи все возможные версии и видения довольно сложно, во-вторых, такое рассмотрение и не входит в мои задачи. Здесь я хочу предложить не интерпретацию, а, скорее, набор правил для такой интерпретации — вложить в руки читателю ключи, которыми повесть можно «открыть».

Первый, и самым, на мой взгляд, важным ключом будет — музыкальный: повесть явно писалась под русский рок начала 90-х. Влияние рок-поэзии на текст так велико, что герои местами даже разговаривают цитатами из песен:

— Я не разбился, нет.. это как в воду — она же сопротивляется, выталкивает на поверхность... А тут было примерно то же ощущение, только вместо воды — воздух.<...>
— Ну конечно, — усмехнулась я, — Воздух выдержит только тех...
— Ага, — согласился Андрей, на этот раз — радостно.
Он понял: за время нашей совместной маеты он выучился с ходу понимать мой «Наутилус»... Как впрочем, и я — выучилась понимать — его «Сплина»...


Второй источник, который я хотела бы отметить — итальянские сказки. В повести прямо упоминаются две — «Маттео и Мариучча» и «Сны Гуалтьеро» (первый сюжет — любовная история, близкая к мифу об Орфее и Эвридике, второй — история о борьбе человека с ночными кошмарами). С некоторыми оговорками «Версии и видения» можно рассматривать как переосмысление этих сказок на материале современной России.

***
Постепенно в рамках интертекста выстраивается последняя, и пожалуй, самая точная версия — видение «Версий и видений» как монолога современной Мариуччи — или, вернее, ее диалога с молчаливым собеседником. В последней сцене становится ясно, что рассказчица спит, и все повествование — всего лишь беседа с умершим возлюбленным, которого она видит во сне:

Да, всего лишь разговор жениха и невесты перед самым бракосочетанием... сказала бы «у алтаря», но в моем храме нет алтаря...

Здесь перед нами снова предстает готический собор, упомянутый в первой главе, и снова звучит «выхода нет», заявленное в ней пожарным выходом:

Потому что ты знаешь... Мы знаем — понимаем, куда рвутся мои страждущие, когда кухонным ножом вскрывают вены, привязывают к змеевику-полотенцесушителю пояс от халата или таблетки от аллергии запивают водкой пополам с уксусной кислотой — яростно нападают на собственную телесность и тем самым еще теснее сплетаются с ней в объятьях, словно эта алхимическая змея, в бессильной ярости кусающая собственный хвост...

Атмосфера финала безысходна, и читатель уже не ждет благополучной концовки, и как раз в этот момент повествование снова «разворачивается» — в тот момент, когда все существо рассказчицы устремляется к смерти, она вдруг делает парадоксальный выбор — в пользу жизни:

Ах, они не знают, как это до смешного просто! <...> Я знаю, как это до смешного просто: надо лишь заснуть достаточно глубоко. <...>И знаешь, я когда-нибудь именно так и сделаю... Только не сейчас, прости. Не в эту ночь.

@музыка: Сплин - Выхода нет; Наутилус - Воздух

@настроение: литературоведческое

@темы: Игра

Комментарии
2011-05-09 в 13:33 

А можно я теперь следующим играющим отдам свои заглавия?

Вот, авось кому-нибудь пригодится:

1) «Последняя весна».
2) Дилогия: «Теория лабиринта» и «Практика подземелья».
3) «Регион 18».
4) «Неразрывный пробел» (в оригинале была игра слов: «No-breakable space» можно перевести ещё и как «не ломающееся пространство»).

2011-05-09 в 14:01 

kaeri
все, что вы прочитаете, может быть использовано против вас
Demy_Taylor ух тыыы! какая реценция замечательная! здорвоо, спасибо большое!

2011-05-09 в 14:45 

Фердинанд Касачужица
"Различивший хоть слово - спасён"
Ого, да ты просто архитектор!

2011-05-09 в 15:39 

masjanjkus
Lingua est hostis hominum, amicusque diaboli et feminarum
Demy_Taylor очень впечатляет! А особенно мне понравилось про изобретение смысла жизни.

URL
2011-05-10 в 09:39 

The name is not defined
Жёлтый дом - это наше всё....

     

Библиотека Мёнина

главная